- Красная спичка – жёлтая спичка, красная спичка – жёлтая спичка! Тебе выбирать, Сэм!

- Жёлтая… - шепчет Сэм, заслоняясь от монстра дрожащей рукой.

- Громче! Не слышу! – требует девочка.

Он и сам не слышит, пульс грохочет в ушах.

- Жёлтая! – почти взвизгивает Сэм.

- БУУУМ! – орёт девочка. – Ответ неправильный! Но ты ведь специально. Ты ведь любишь БУУУМ, Сэмми?

У него губы трясутся – его здоровенные грабители с битами и пушками не пугали так, как этот ребёнок, прямиком из ада. Сэм забивается в угол шкафа, закрывает глаза, как в детстве, чтобы спрятаться, чтобы его не нашли. Иначе…

000

Он вздрагивает в собственной постели, неожиданно просевшей под чьим-то весом, натягивает одеяло с головой, уловив сквозь веки инфернальный свет.

- Ты что творишь! – вскрикивает он, почувствовав, как маленькая ручка пробирается под одеяло и бесцеремонно тянется к нему, проводит рукой совсем не по-детски, с намерением... Он вскакивает, отбрасывая одеяло, и видит вытянувшуюся на постели бледную, худую женщину с мелкими чертами лица. Красное платье струится по её телу, как кровь. Под глазами тени.

- Трудно поверить, что когда-то я тоже была счастливой пухленькой малышкой? – насмешливо и печально одновременно говорит она. – А ты? Ты когда-нибудь был ребёнком? Невинным ребёнком? Или ты начал убивать и мучить ещё в колыбели? Есть ли в тебе хоть что-нибудь человеческое?

Она открывает рот – и словно тысячи, миллионы, миллиарды ртов открываются вместе с этим ртом, обведённым алой помадой, испускают единый крик, который постепенно разбивается на разные голоса, сбившиеся с ритма, адская какофония разрывает голову, и Сэм кричит от боли вместе с ними.

000

В их общую с Джином спальню существо приходить не решается. Зато просачивается во сны Сэма.

- Идём, - манит его девочка, и он идёт. Ветер перекатывает волны по траве, поле тянется во все стороны до самого горизонта. Трава красная, а небо над ней оранжевое. Огонь и кровь.

- Ты любишь огонь и кровь, Сэмми?

Он просыпается, долго не может успокоиться, прижимается к большому горячему телу Джина, кладёт голову Джину на грудь.

- Бу-бум, - стучит сердце. - Бу-бум.

А должно – та-та-та-там.

Это неправильный мир.

000

Он стоит на крыше, оглядывая город – слишком безопасный, слишком серый. Здесь нет девочки – женщины – Люси Саксон, откуда-то всплывает имя. Ни огня, ни крови, ни красной травы, даже красные кирпичные стены сменились серым бетоном. Здесь ему не больно и не страшно. Этот мир тоже неправильный. На миг ему кажется, что он успел сменить миллиарды миров и имён, что он всё бредёт куда-то посреди единственного бесконечного дня, а вокруг лишь кровь и огонь, едва присыпанные серым пеплом реальности.

И может быть, он разобьётся о серый асфальт внизу, а может быть, поймает пулю на том конце тоннеля, но он не может не попытаться. Там его ждут, на него надеются, в него верят.

Он делает шаг.

000

Та-та-та-там. Та-та-та-там.

Перед глазами что-то красное. Кленовый лист, прохладный на ощупь. Трава зелёная, а земля чёрная, и Мастер в бессильной ярости ударяет по ней кулаком. Этот мир, без сомнения, реален, здесь полно боли – боли от того, что не вышло, что он выжил – и не спас своих друзей. Мастер с точностью до ничтожно малой доли секунды может определить своё место- и времяположение. Он знает, что вырвался из временной ловушки, потому что прощён, потому что в нём «ещё осталось что-то человеческое», а ещё потому что Доктор, как всегда, что-то придумал для этого умирающего тела, и теперь ему не придётся сохранять свою любовь как мошку в янтаре.

Так почему же он, ещё вчера - о Вселенная, и ведь это действительно было для него всего лишь вчера! – лишь презрительно кривившийся при мысли о чём-либо человеческом, почему же он, получив назад весь мир и пару сердец в придачу, так нестерпимо хочет вернуться в несуществующий город, где всё было прямо, и просто, и по-настоящему?

По сравнению с его реальностью девочка в красном – такая мелочь…