Глава 1

Горменгаст на закате отливает пепельно-розовым, серый камень вбирает в себя багрянец последних солнечных лучей, обещающих ненастное ветреное утро, но Титу это зрелище не кажется ни величественным, ни прекрасным. Неуклюжие великаны башен мешают ему видеть массивную гору, только самый высокий пик которой возвышается над каменными постройками, и привольный лес, охраняющий ее подножье. Титу душно и тесно, и до смерти хочется оказаться там, где старик-отшельник собирает хворост и съедобные коренья для трапезы. Если он мог бы поменяться с ним судьбой, он бы поменялся, и даже юности своей не пожалел. Быть самому себе хозяином и не думать ни о чем, кроме хлеба насущного – это ли не счастье, это ли не покой? Лучше прожить мало, но таких желанных и свободных лет, чем долгое однообразное прозябание в постылом каменном плену, - так думает Тит, герцог Гроун, полновластный хозяин Горменгаста. Он еще очень молод, не способен отделить скуку от ненависти, и не склонен уступить судьбе ни пяди своей мечты.

Молодая женщина небрежно водит гребнем по длинным кудрявым волосам и улыбается, глядя в глаза своему отражению. Служанку она отпустила, чтобы избавиться от докучливого любопытства. Сегодня она даже нравится сама себе – это редкость, обычно Фуксия к себе строже и придирчиво хмурится, считая рот великоватым, брови слишком черными, что придает ее виду унылую серьезность, а волосы возмутительно непослушными, какими никогда не бывают аккуратно завитые локоны благородной леди. Но счастье меняет людей, и все видится ей нынче в розовом свете – и замок не так темен в этот вечерний час, и одиночество не гложет ее, как бывало, и даже детская вера в чудеса воспрянула, поднялась из пепла. Чудеса возможны, что бы ни ворчали скептики, и что бы из года в год ни нашептывало ей отчаяние. И счастье возможно. Просто нужно уметь видеть его – не в заоблачной дали, среди выхолощенных сказочных красот, а тут же, рядом, только протяни руку и возьми – а она-то столько времени не замечала. Но даже мысль о понапрасну потерянных годах не может испортить приподнятого настроения. Что было, то было, теперь-то все будет хорошо. Любовь, жизнь, свет – все впереди. Кончились метания по неприветливым, бурным водам, ее корабль входил в тихую гавань, где солнечный луч играл на поверхности, рассыпаясь золотыми искрами.

Через каких-то два часа жизнь ее круто изменится. И подобного мгновения легкости и веры в будущее никогда больше не повторится.

Полная рыжеволосая леди средних лет полулежит на подушках, вперив невидящий взгляд в раскрытую книгу – за истекших полчаса она не перевернула ни страницы. Рука герцогини бессознательно поглаживает белоснежную шерсть зверька, свернувшегося в пушистый клубок под ее боком. Кажется, будто она размышляет, но это не так. Герцогиня ощущает смутную тревогу, но не ищет ее корней в своей душе. Она не думает ни о чем, просто слушает, как мерно тикают часы, прощаясь с каждой ушедшей минутой.

В боковом крыле замка, отведенном под комнаты служителей, кладовые и прочие второстепенные помещения, лишенные всякого парадного лоска, стоит, скинув рубашку, молодой человек с лицом, обезображенным огнем, и задумчиво смотрит в зеркало, критически оглядывая ребра, выпирающие, словно у нищего, близкого к голодной смерти, впалую по-мальчишечьи безволосую грудь и узкие сутулые плечи. По его шее сбегают вниз ручейки старых шрамов, разветвляясь на десятки стремнин, боковых проток и водопадов, густо оплетают грудь и блекнут только у самого пояса. Спокойный, деловой взгляд ничего не выражает, когда Стирпайк в том же равнодушном раздумье поворачивается боком и смотрит в зеркале на свою спину. Там следов осталось меньше и они менее заметны – огонь позже туда добрался и причинил меньше разрушений. Не Аполлон, но показаться можно. Зато спереди лучше не смотреть – жутковато. Словно кожу заживо содрали и как придется пришили на место. Открытое лицо – и то пострадало меньше, карлик был значительно ниже его ростом. Что ж, если представится случай перевести свидание в менее платоническую плоскость, необходимо как-то исхитриться и не демонстрировать себя во всей сомнительной красе. Никакого света. А еще лучше - упирать на опасность чьего-то непрошеного вторжения и оставить на себе какую-то одежду. «Проклятый Баркентин», - думает он беззлобно – имея столько врагов, ни к чему тратить драгоценную энергию на ненависть к тому, чей скелет давно тлеет под могильной плитой. Он никогда не считал себя красивым, так что печальные перемены во внешности не стали крахом, и все же, несмотря на тонкий расчет и продуманные, осторожные ухаживания, привлекшие к нему герцогскую дочь, он немного недоумевает – и что она в нем нашла. На ее месте… определенно, на ее месте он не пожелал бы женщину, которая выглядела бы так. И все-таки, принцесса поддается. Ее взгляд туманит безумный огонек, свойственный влюбленным на пике чувства, когда все еще свежо и ново, и каждый миг счастливого безрассудства окрашивается в яркие тона. В его душе странная смесь самоуничижения и дерзкого самодовольства. Он не обольщается на свой счет – успех у противоположного пола и прежде никогда его не преследовал. Но мысль о покоренном сердце герцогской дочери наполняет его не благодарностью, а снисходительным презрением. Да, теперь-то она в его руках. Смягчившаяся. Влюбленная. Где теперь ее надменность, где ее гордыня? Рассеялись, не оставив и следа. Подобная слабость не простительна для принцессы. Тот, кто хочет стоять на самом верху, должен быть сильнее, и никому не давать над собой власти.

Думая о своей победе, он не испытывает ни капли радости. На самом деле радоваться нечему - любовь принцессы принадлежит человеку, который никогда не существовал. К нему, Стирпайку, этот обходительный волокита и пустослов не имеет никакого отношения.

Маленькая обезьянка сидит на деревянной спинке стула, ее длинный хвост беззаботно раскачивается. Песочные часы жизни безобидного зверька уже перевернуты, и золотистый ручеек крупинок неумолимо стекает вниз.

- Что, Сатана, повезет нам сегодня? – подмигивает ей хозяин. Обезьянка отвечает безразличным зевком.

Ничто в тот вечер не предвещало катастрофы. Не теснили грудь тяжелые предчувствия, и чуткий внутренний голос, всегда первым реагирующий на опасность, молчал со стоическим спокойствием. Не строивший особенных планов и не придававший важности именно этому дню в череде подобных, Стирпайк с осторожностью, въевшейся в кровь, заглянул за угол и убедившись, что коридор темен и пуст, направился к двери тайком присвоенной и приведенной в порядок комнаты в необжитой части замка. Рассеянно поигрывая надетым на палец колечком с ключом, он машинально держался стены, где тень была особенно глухой и непроглядной, хоть и был уверен, что ни одна живая душа не смогла бы проследить, куда он шел. Его легкие шаги ни единым шорохом или скрипом половицы не нарушали тишины, - если хочешь узнать что-то интересное и остаться незамеченным, это первое, чему приходится учиться…

За то, что произошло дальше, он впоследствии ругал себя бессчетное число раз, но никак не мог отменить того, что натворил, охваченный внезапной яростью и неодолимым ужасом, от которого рассудок утратил последовательность и ясность.

Она, должно быть, поднялась по боковой лестнице – так ближе было идти от ее покоев. И что-то напугало ее – судя по торопливости походки и суетливой нервозности движений. Он чуть убыстрил шаг, не подозревая еще, какой головокружительный кульбит собралась выкинуть ехидная судьба. Во мраке виден был только силуэт, чернеющий сгусток темноты, неожиданно разорвавшийся на части, когда звонко чиркнула спичка, и яркий ореол желтоватого света окружил тревожно озиравшуюся девушку в алом платье с вышитым золотой нитью узором.

Если бы хоть немного повезло, и он оказался не в трех шагах от принцессы, а хотя бы в десяти и успел взять себя в руки… Если б он умел держать в узде воспоминания, которые преследовали его, хотя прошло столько времени, что можно бы уже оставить давний кошмар в прошлом. Бесчисленные если бы – но удача сыграла не на его стороне. Доля секунды, и он поравнялся с принцессой. Еще миг – и потушенная свеча со стуком упала и покатилась по полу. Ужас, перехвативший горло, отпустил, но на смену ему пришла безумная, ослепляющая злоба, что эта девчонка, ничем не примечательная влюбленная дурочка, которой он играл как хотел, и из достоинств у которой имелась только голубая кровь, - и сумела так испугать его, так легко, даже не сознавая того, одержать над ним верх. Одной рукой поворачивая ключ в замке, другой он втолкнул ее в приоткрывшуюся дверь.

- Дура! – и тут же звук собственного голоса пробудил его. Злость схлынула, оставив вместо себя тупую пустоту в груди и бессильную досаду. Самый совершенный из замыслов, когда-либо претворенных им в жизнь, рушился из-за его собственной ошибки.

Фуксия Гроун смотрела на него, не отрываясь, и в черных глазах, казавшихся еще больше от того, что она широко раскрыла их в изумлении, мелькнули непонимание, обида, и, наконец, возмущение. Не нужно быть знатоком человеческой природы, чтобы видеть, как разочарование вырывает из ее сердца ростки чувства, которое он в нем так заботливо взращивал.

Еще надеясь, что рухнувший воздушный замок не погреб под обломками всю нежность, которую, казалось, она питала к нему, он говорил и говорил, нагромождая ложь на ложь. Часть его существа, рассудительная и выдержанная, ужасалась этому по-детски хрупкому вранью, разоблачить которое ничего не стоило, - достаточно только герцогине наутро обмолвиться о том, чем занималась вечером, как вскрылось бы, что ходить в то же время по пятам за Секретарем она не могла, да и не стала бы. Куда полезнее было бы признаться, что один лишь вид огня лишает его разума, воскрешает в памяти ужас подступающей гибели и цепкие старческие руки, которые тянут на дно, и еще бесконечно долгие недели, в течение которых он порой терял четкое представление, чего он все-таки хочет больше – выжить во что бы ни стало или чтобы все это поскорее закончилось, любой ценой, даже вечной темноты. Глупая гордыня, не позволившая сыграть на жалости и доброте. Он предпочел сделать ставку на страх – и проиграл. Минутная слабость, когда Фуксия вообразила лицо матери, неожиданно выныривающее из темноты с выражением отвращения и праведного гнева, миновала бесследно. Ее губы поджались, а черты окаменели.

- Выпустите меня отсюда, - потребовала она.

Разум его метался в поисках, что еще можно предпринять, не желая сдаваться очевидности фиаско… Он пробовал способ за способом, все, что приходило в голову, чтобы смягчить ее, оправдаться, но принцесса только мрачнела, и на лице ее, в котором еще накануне не было ничего от Гроунов: ни надменности, ни холодной погруженности в себя, ни презрения к низшей касте, - на этом лице явственно проступала тень герцогского герба. Возвращалась та замкнутая, неразговорчивая Фуксия, которую застенчивость принуждала казаться высокомерной...

Поэму? Нет, она не желала ее слушать. Может быть, потом. Или никогда.

Обезьянка вызвала в ней краткий поверхностный интерес, который тут же угас – слишком слабое впечатление, чтобы перекрыть причиненную обиду.

Сокрушенные уговоры, клятвы… все падало в пустоту.

Последняя выигрышная карта, которая оставалась у него, была брошена на стол:

- Попытайтесь понять! – воскликнул он горестно. - Я люблю вас... я не могу без вас, как башни Горменгаста не могут быть без тени... – он так старался быть нежным и трогательным в своей мольбе, и сам слышал, что произносит какую-то пафосную чушь, слишком неуклюжую, чтобы такая девушка, как Фуксия, поддалась на нее.

Она и не поддалась.

- Я никогда не пойму, как вы могли... Сколько бы вы не говорили, это не поможет. Хотя, может быть, я и не права. Не знаю. Но как бы то ни было, все изменилось. Я уже не чувствую того, что чувствовала раньше... А теперь я хочу уйти.

Больше у него ничего не осталось – ничего, что могло бы удержать ее. Остатки здравомыслия заставили Стирпайка бросить попытки добиться немедленного примирения, однако он далек был от того, чтобы сдаться. Ведь, возможно, когда обида притупится, она еще станет сговорчивее… Воспоминание утратит яркость, она соскучится по их романтическим встречам и невинной болтовне, поймет, что без него впереди только никем не скрашенное одиночество и смертная скука, и тогда не исключено, что она решит признать небольшую грубость во имя благого дела простительной… Нужно только, чтобы она согласилась придти снова, и согласилась сейчас, пока она не окончательно отдалилась от него, и еще есть возможность просить ее о чем-то наедине.

- Не знаю! - воскликнула Фуксия в ответ на его смиренную просьбу об еще одном, если придется, то последнем свидании, сопровождаемую душераздирающим взглядом – нетрудно быть несчастным страдальцем с таким-то лицом. Тому, кто кровь с молоком на вид, должно быть, сложнее изобразить трагедию и разбитое сердце... - Не знаю! Но... может быть... может быть... Боже, может быть, я с вами и встречусь.

Удалось! Воспрянув духом, он заторопился, одновременно отпирая ей дверь, вымученно улыбаясь и изливаясь в благодарностях.

- Спасибо, спасибо, Фуксия!.. Да - и вот еще одно, последнее. Если вы... если вам Сатана не нужен, не позволите ли вы мне забрать его назад... Ведь обезьянка полностью ваша, и вы можете распоряжаться ею, как вам будет угодно... и... Тебе же хочется знать, Сатана, кому ты принадлежишь, правда?

Несколько мгновений, тянувшихся неестественно долго, словно кто-то впился обеими руками в минутную стрелку и пускал ее сдвинуться ни на шаг, они смотрели друг на друга в молчаливом недоумении, и сам Стирпайк пребывал в смятении не меньшем, чем принцесса, а возможно, и более глубоком.

На кой черт ему эта бестолковая обезьяна, которая все равно не добилась для него никакой пользы? Какая разница, кому в конечном счете возиться с этой глупой и прожорливой зверушкой? Откуда, из каких недр подсознания, выплыла эта нелепая идея, и что за вредительская сила дернула за язык, заставляя высказать ее вслух? Он не помнил, был ли когда-то привязан к своему мохнатому питомцу - кажется, никогда… или был, но очень давно, и в том месте, где когда-то хранились эти воспоминания, уже записались новые, более важные и нужные ему сведения. И Фуксия, судя по всему, тоже не понимала, с какой стати ему забирать обратно подарок, который она не приняла, но и не отказалась наотрез. Ее настойчивый взгляд искал чего-то, ответа на какие-то незаданные ею вопросы, искал, но не находил, а если находил – то вовсе не те, которых она ждала….

- Кажется, вы размягчаетесь, Стирпайк, - сказала она вместо прощания и исчезла за дверью. Он остался стоять, бессмысленно глядя ей вслед, сбитый с толку ее язвительным тоном, и со все нарастающей, леденящей душу ясностью сознавая, что расставил ловушку, в которую угодил лишь он сам и никто другой.

Несколько этажей Фуксия миновала почти бегом, не разбирая дороги, прыгая через ступеньку, только чудом не подвернув ногу и не поскользнувшись на отполированном временем камне. Даже грубый толчок – его еще можно было списать на спешку и неосторожность – не так унизил ее, как короткое слово, прозвучавшее в ее адрес… Это обидное, хлесткое слово преследовало ее, эхом повторялось в ушах, насмехалось над ней, строило гримасы и кривлялось ей вслед. Задыхаясь, чуть не плача в голос и все ускоряя шаги, словно могла убежать от него, она незаметно для себя проделала добрую половину пути до своих комнат. Впереди оставался только коридор, в нишах которого прятались выточенные из дерева древние статуи, чьи смутные очертания наводили на мысли о затаившихся в ночи призраках, предках, не упокоенные души которых все еще бродят под сводами Замка. Привалившись к стене и тяжело дыша – тяжелый бархат платья мало располагал к беготне по лестницам, Фуксия вытащила платок, промокнув лоб и смахнув непролитые слезы, стоявшие в глазах и готовые вот-вот высвободиться из берегов, как озеро Горменгаст в пору весеннего паводка.

Смятение и обида, поначалу захватившие ее без остатка, поутихли. Ей все еще было очень горько, но способность доискиваться подоплеки событий, так сильно ранивших ее гордость, вернулась. Да, ее оскорбили, и головокружительное, блаженно-сладкое наваждение слепой влюбленности рассеялось. Однако, как бы там ни было, Стирпайка она знала не день и не два… и все годы, что он находился в поле ее зрения, неуравновешенность никогда не была ему присуща. Сдержанный, спокойный, с железными нервами, он одинаково бесстрастно сносил хоть открытые попреки, хоть перешептывание за спиной. Что могло вызвать такую вспышку? Да, все эти нелепые объяснения, которые он вывалил на нее, являлись ложью от первого до последнего слова, и совершенно очевидно, были сочинены на ходу. Однако же, что-то испугало его до такой степени, чтобы наброситься на нее с убийственной яростью? Пусть все последующие заверения были фальшивы, но ведь ужас, который охватил его, был неподдельным. Возможно, она напрасно оскорбилась и ушла, и стоило попытаться добиться от него искренности? Кто знает, серьезна ли причина… Он не мог слышать голос, вогнавший ее в дрожь – она точно помнила, что Стирпайк появился с противоположной стороны. В таком случае - что? Теперь она сожалела, что поторопилась сбежать. Правда, она обещала – почти обещала – придти в другой день, но провести столько времени в неведении, строя мучительные догадки, показалось ей невыносимым. С колотившимся, как кузнечный молот, сердцем она, нерешительно ступая, ступенька за ступенькой стала подниматься по лестнице, с которой только что слетела вихрем, словно за ней гнались все демоны ада. Она смутно представляла себе, что скажет, если застанет Стирпайка все еще на месте свидания, и не понимала толком, действительно ли набралась храбрости пойти к нему и потребовать объяснений – на этот раз откровенных.

Вернувшись к тому месту, где жуткий потусторонний голос воззвал к ней из темноты, она задрожала, но свечи у нее теперь не было, и пришлось смириться с необходимостью обходиться без света. Фуксия, крадучись, приблизилась к двери, но постучать не решилась. Сквозь щель над полом пробивалась узенькая полоска света – значит, обидчик все еще оставался на месте ссоры. Осталось только войти и высказать ему все то, что она успела передумать за последние четверть часа. И тогда, возможно, все разъяснится, и вскоре они вместе посмеются над недоразумением… И все будет как раньше. Нет, как раньше – наверное, так никогда уже не будет, но все-таки близко к тому чудесному ощущению, когда она словно парила над землей, легкая, счастливая и беззаботная. Пока она решалась – все-таки полной уверенности, что Стирпайк обрадуется и поведет себя именно так, как воображалось, не было – щелкнул замок, и тот, кто занимал ее мысли, самолично появился на пороге. Лицо его было злым и мрачным, или просто расстроенным, Фуксия затруднилась бы сказать наверняка. В одной руке Стирпайк держал тускло мерцающий масляный фонарь, на плече восседала та забавная мартышка, которой он надеялся отвлечь ее. Вся смелость тут же слетела с нее, как осенняя листва на ветру. Фуксия отпрянула и прижалась к стене. Часть ее страстно желала, чтобы он заметил ее присутствие и сам заговорил с ней, пусть даже ей стыдно будет за свою слабость, но другая удерживала в тени. Еще можно было окликнуть его. Не откладывать в долгий ящик объяснения и не обрекать себя на неизвестность.

- Пойдем-ка, Сатана, я познакомлю тебя кое с кем, - вдруг проговорил он вполголоса, и Фуксия едва не подпрыгнула – хотя уж сердце-то ее точно подскочило в груди до самого горла и там болезненно сжалось. Кого это он намеревался посетить в такой час? Полночь – странное время для визитов. Лихорадочно пытаясь истолковать его слова каким-нибудь простым, естественным образом, она все больше склонялась к мысли, что их душевная близость была не более чем миражом. Что знала она о человеке, которого видела ежедневно в течение многих лет, но знала о нем ровно то, что он считал нужным рассказать ей – а были то по большей части вещи малозначительные? Он охотно говорил о своей работе, посвящая ее в детали готовившихся церемоний – в его изложении они казались увлекательными приключениями, вовсе не нудными и не тягостными. Он приносил для нее из библиотеки редкие книги, несколькими словами обрисовывая завязку сюжета, так чтобы возбудить в ней неуемное любопытство. Но бытовая или окололитературная беседа всегда оставалась обезличенной, нечто подобное она могла бы обсуждать с любым из образованных обитателей замка, если б таковое желание у нее вдруг возникло. То, что иной жизни, кроме как устроителя обрядов и ее тайного возлюбленного, у него быть не может, воспринималось ею, как нечто само собой разумеющееся…

Но ведь могла она и заблуждаться? Не то, чтобы она заподозрила наличие соперницы, подобное с трудом бы уложилось у нее в голове, но что-то присутствовало в его жизни – в их жизни, что-то, во что она не была посвящена… и мириться с этим не собиралась.

Фуксия скинула туфли, чтобы ненароком не стукнуть каблуком, и, держа их за задники, на цыпочках нырнула в коридор вслед за ним.

В Горменгасте светает, огромный замок погружен в сонное забытье, но есть островок в самом сердце гранитного лабиринта, где жизнь отнюдь не замерла. В постепенно бледнеющем полумраке колышутся неясные тени. Трое преследователей, затаив дыхание, ждут. Молодой человек, за которым они крались больше часа, сидит на каменной скамье и играет на свирели – странный способ встречать рассвет, хотя ему небеспричинно приписывают куда худшие грехи. Демон Горменгаста, хищно протянувший безобразные конечности к его горлу. Жертва Горменгаста, изломанная и раздавленная его вековой мощью. Ненавидящий и ненавидимый, абсолютно одинокий и непостижимо самодостаточный. Он несчастлив в Горменгасте. Он связывает с Горменгастом все свои надежды и мечты.

Тоскливая мелодия неторопливо льется из-под тонких, изрезанных красными шрамами пальцев. В ней не ощущается душевного надрыва, словно музыканту нужно потратить куда-то время, не изнывая от скуки – и не более того.

«Безумный враг опасен вдвойне» - ясно читается в мрачных опасливых взглядах, которыми обмениваются трое: юноша, почти мальчик, высокий старик и благообразный господин средних лет. Старик взвешивает в руках кочергу, словно прикидывая, сумеет ли овладеть своим немощным, иссохшим телом так, чтобы обрушить ее на темя врага, застав того врасплох, но его более молодой спутник, посуровевший, отбросивший обычную приветливую открытость, молча качает головой - так нельзя. Должно свершиться правосудие, но пока у правосудия нет на руках ничего, кроме подозрений.

Тит нетерпеливо переступает с ноги на ногу, и старый слуга поглядывает на него, глазами требуя тишины – враг хитер, и слух у него острый. Доктор неловко прижимает к груди кочергу, он уже меньше убежден в необходимости этой ночной вылазки, и сомнения одолевают его. Никому не воспрещается бродить по замку с обезьянкой на плече, пусть даже в такое время, когда бодрствуют лишь совы, и нет закона, который накажет за музыкальный экспромт в неурочный час. Вряд ли у Хранителя ритуала чистая, светлая душа… но убийство? Это слишком сильное обвинение, чтобы бросаться им без веских оснований. Как у всех чистых, неспособных на подлость людей, у доктора не укладывается в голове возможность такого ужасного злодейства и отвратительного двуличия. Подозрения посещали его и не раз, особенно на почве непонятных, выкрикнутых в бреду слов, которые он услышал однажды, но он питает простосердечную уверенность, что плохой человек не способен извлечь из свирели ничего, кроме противного, немелодичного скрежета. Однако он единственный из всей тройки, кто теряет твердость. Двое других полны решимости довести дело до конца.

Незаметно проходит час, и ночь уступает место серому утру. Хранитель Ритуала поднимается и легкой поступью исчезает за поворотом. Тит срывается с места, готовый неутомимым гончим псом нестись по следу, но старый седовласый Флей удерживает его за плечо, прикладывая палец к губам – нужно выждать немного, иначе жертва может сама стать охотником, а охотники пасть, так и не завершив благородной мести.

Тот, кого так упорно преследовали в ночи, не подозревал, что враги так близко и уготовили ему участь бродячего бешеного пса. Хотя пребывал он как раз в таком настроении, когда возможность вступить в открытую схватку обрадует куда больше, чем испугает.

Холодная осенняя ночь не остудила его, хотя он долго стоял, подставив лицо ветру и бездумно разглядывая узоры созвездий, оживлявших черное покрывало небосвода. Безо всякого астролога было ясно, что на сегодня звезды не предсказывали ничего внушающего оптимизм. Словно лунатик, которого приманило взошедшее ночное светило, он брел, не разбирая дороги, и только память тела, не подвластного померкшему разуму, не позволяла ему сбиться с пути. Зачем ему понадобились несчастные погубленные старые девы – если б кто спросил у него, а он захотел дать правдивый ответ, – то не смог бы. Никогда прежде он не был так близок к умопомешательству… и, возможно, даже на время переступил черту, отделявшую здравый рассудок от больного.

Прошли годы, но он не забыл дорогу, хотя склеп, погребший останки Коры и Клариссы, находился в необитаемом крыле, куда никто и никогда не заходил - путь занимал немалое время и сопряжен был с опасностью свернуть себе шею – в той части замка время и сезонные наводнения подточили основание, пол просел и грозил в любой момент окончательно провалиться. Только зная дорогу как свои пять пальцев можно было рисковать пройти опасные места. Стирпайк знал там каждый камешек. Хотя знанию этому исполнилось семь лет, в течение которых он ни разу даже не взглянул в сторону восточного крыла, не говоря уж о том, чтобы идти туда добровольно. За эти годы он приучил себя думать, что виновен в смерти «гусынь», как он мысленно звал их, Баркентин и никто другой. Если б покойный Баркентин со своей зловредностью и упрямством не смешал ему все планы, быть может, старухи были бы живы. Вряд ли, но кто знает – может быть. Но если вдруг они живы и теперь – вот был бы номер! Поди знай, если они способны были придумать и воплотить план убийства, и только его собственная бдительность спасла ему жизнь, вдруг двойняшки научились выживать в одиночестве? Приспособились питаться плесенью или ловить мышей... Воображать одичавших герцогинь было весело, и он вслух рассмеялся, хотя от такого веселья в голове не только не прояснилось, а наоборот, туман становился еще плотнее. Тишина замка отозвалась зловещим эхом, как будто Горменгаст поддержал и разделил его веселье.

Гулкий, странно искаженный и многократно повторившийся отзвук отчасти отрезвил его – ни один призрак не мог бы издать такой чудовищный, леденящий кровь хохот. Осознав, что сам себя испугал, Стирпайк умолк, – и эхо также стихло. Где-то зашуршали крылья – филин, или может быть, летучая мышь… Он осмотрелся, но ни одно живое существо не попалось ему на глаза. И только слух его различил нечто…. как будто шаги.

На мгновение Стирпайк приостановился, вслушиваясь, не показалось ли ему. Шаги? И как будто старческие, тяжелые, когда изъеденные временем суставы скрипят и негнущуюся ногу трудно оторвать от земли... Он выждал и так ничего больше и не услышал. Пожав плечами и утроив осторожность, он зашагал дальше, с виду по-деловому сосредоточенный, спокойный, но с пожаром безумия, клокотавшим в душе.

Инстинкт самосохранения удержал от самоубийственного путешествия под покровом ночи, и он дождался отступления тьмы в безопасном месте. Промедление ничуть не действовало на нервы и не расхолодило его, он даже не осознал, что провел несколько часов, прокручивая в голове одну и ту же мысль. Пока рассудок блуждал по кругу, время промелькнуло незаметно, словно длился кошмарный сон без начала и конца, – а стоило открыть глаза, как оказалось, уже подкрался рассвет.

Дверная ручка была одета в саван паутины, и ее обитатель, черный с белым пятном, покачивался в центре своих владений, расставив покрытые темным ворсом лапы с видом властелина мира. Стирпайк с отвращением смахнул насекомое платком и отшвырнул от себя подальше. Попасть внутрь после стольких лет, в течение которых здесь хозяйничали пауки да мыши, оказалось непросто. Сбросив на пол обезьянку, которая мешала ему и царапала острыми коготками плечо, с любопытством свешиваясь вниз рассмотреть живность, свившую гнездо вокруг замочной скважины, он всем весом навалился на ключ, пытаясь провернуть его. После нескольких упорных попыток, потребовавших немалых телесных усилий, дверь поддалась - и страшный удар сотряс один из самых безмолвных и пустынных уголков Горменгаста.

Шустро отскочив назад, ожидавший чего-то в таком духе Стирпайк покосился на питомца, который оказался на такую же стремительность неспособен.

- Что ж ты так, мой неуклюжий друг, - нараспев проговорил он. Брезгливо поморщившись и переступив через жалкие останки, он заглянул в комнату, ища признаков еще каких-нибудь смертоносных ловушек, кроме старого знакомца – топора, однако все выглядело мирно, только витал затхлый дух плесени и непроветриваемого склепа. Давно потерявшие человеческий облик сестры выставили напоказ белоснежные кости, увитые драгоценными ожерельями и потемневшими оправами серебряных браслетов. Сквозь опустевшие декольте виднелись оголенные изгибы ключиц, словно распростертые крылья чудовищных бабочек. Стирпайк моргнул несколько раз – картинка теряла резкость, но восстановить четкость не удавалось. Он больше не помнил, чего ради явился сюда, кто он такой и какими дерзкими планами упивался еще недавно, разум накрыла смесь страха и буйного веселья, истерического отчаяния и бессмысленной злости. Он не раскаивался, но приходил в ужас от того зрелища, что во всей своей неприглядной омерзительности открылось его глазу. И если испытывал страх, то не перед возмездием, а перед безумием, которое подступило так близко, что дышало в затылок, обещая скорую расправу. А ярость, клокотавшая в душе и нашедшая выход в пинании беззащитных костей, эта ярость проистекала и от ненависти к глупым старухам, которые даже посмертно не сумели сохранить благообразие и достоинство, от чего ему приходилось смотреть на отвратительные, одетые в лохмотья скелеты, и от бессильной злобы загнанного в угол зверя, который потерял все, что только можно было потерять, и теперь мог только рычать и бросаться на железные прутья клетки, зная совершенно точно, что это бесполезно, но не в силах образумиться и остановиться. Холодная рассудочность должна была давно подсказать ему четкую картинку того, во что могли за прошедшие годы превратиться его жертвы, брошенные на произвол судьбы, но разум защищал сам себя и отвергал истину. Воображение никогда не рисовало ему картины агонии, тления и постепенного превращения в ничто. Иногда ему казалось, что они все еще сидят рядышком в тех же позах, что он видел их в последний раз, и все еще ждут его. Иногда – что сестры спят мирным безмятежным сном, сложив руки на груди, как праведницы на картинах. Ему нравилось ощущать свою власть над ними, играть, как кот с мышью, пользуясь их глупостью и доверчивостью, но нужно было что-то большее, чем глупость, чтобы вызвать в нем жажду крови. Даже в своем покушении сестры были безвредны как шипящая медянка, у которой отродясь не было ядовитых зубов. А теперь они были убиты, и пускай он не способен был сожалеть о содеянном, но интуитивно ощущал, что нарушил какое-то звено в цепи, которая связывала сбежавшего из кухни мальчика, судьба которого была предопределена на много лет вперед, и покоренный Горменгаст, восторженно скандирующий имя нового Герцога. Эти картины могли бы слиться в одну. Но он что-то упустил, и теперь неуклонно приближался к тому месту, где цепь разорвалась, и не мог ни повернуть назад, ни изловчиться и перехитрить судьбу. Как не сойти с ума, если в глубине души знаешь, что все сделано не так, как нужно? Что принесены жертвы, которых можно было избежать. Совершены ошибки, которых можно было не делать. Если все, что было дорого, потеряно. К тому, что было желанно, больше не лежит душа. И борьба дань упрямству. И мечта – только тень прежней, то, что услужливо подсказывает память, не задевая сердца.

Играет бодрую песенку свирель, и странный танец оскверняет покой непогребенных тел.

Здесь история Горменгаста останавливается на мгновение, выбирая дорогу… и устремляется дальше.

Противный, ржавый скрип вырвал его из плена нахлынувшего безумия. Стирпайк замер, мгновенно придя в себя. В памяти ничего не осталось, никакого следа его выходок, словно стерли влажной тканью сделанную мелом надпись. Окончательно вынырнув из водоворота кошмара, он одним прыжком оказался около захлопнувшейся двери. Цепкий взгляд шарил кругом, все нервные окончания напряглись, улавливая подозрительные детали, но он ни замечал признаков сквозняка или посторонних звуков. И все же кто-то был здесь! Дверь не могла захлопнуться сама собой. Или все же могла? Подобрав с полу упавший топор, он придвинул стул – им, должно быть, несколько лет назад и воспользовались близнецы - и, вспрыгнув на него, закрепил петлю там же, где она находилась много лет подряд, поджидая несчастную мартышку. Теперь вход снова надежно охранялся стальным стражем с тяжелой деревянной рукояткой. Он удовлетворенно осмотрел дело своих рук, и тут же в отвращении поморщился и выругал себя – сколько лет прошло с тех пор, как две жалкие старухи с точно таким же самодовольным выражением любовались готовой ловушкой? И где они теперь?

Соскочив на пол, он огляделся. Считать себя в безопасности было рано. Пусть его теперь не застигнут врасплох – если, конечно, это не первые признаки паранойи нашептывают ему тревожные мысли о чьем-то присутствии – но он оказался в той самой западне, в которую загнал болтливых старых дев. Единственный выход был перекрыт и недоступен. Оглядевшись по сторонам, больше не содрогаясь и ощущая не больше трепета перед костями, чем если бы перед ним лежали стопкой дрова для камина, кончиками пальцев он подцепил неподвижного питомца за загривок и сдернул шаль, прикрывавшую мощи. Рывок повредил сгнившую нить, на которую нанизано было ожерелье, красовавшееся на одной из сестер, и жемчужные бусины покатились по полу, разбегаясь в стороны, словно причудливо переливающиеся жуки… Постояв над телами, беспокойно наблюдая, как кружат вокруг него жемчужные шарики, и вздрогнув от осознания, что вновь впадает в какое-то забытье, он соорудил из позаимствованной шали нечто наподобие котомки, в которую можно было спрятать единственный след своего пребывания. Затем подошел к окну и выглянул. Взгляд его уперся в глухую гранитную плиту – он недаром выбрал эти покои когда-то, стена здесь образовывала утопленную нишу, так что сколько ни высовывайся наружу – увидишь только бескрайнее море серого камня. До крыши было далековато, и Стирпайк заколебался, но поскольку весу в нем было не больше, чем пятнадцать лет назад, и былой гибкости, как ему казалось, он не растерял, то он решился. Сдернув ветхие портьеры, он вытащил из них шнуры, связал между собой и привязал к поясу - какая ни какая, а страховка. Закрепив второй конец - не очень надежно, но если бы вдруг сорвался, падение хоть отчасти бы затормозилось, он влез на подоконник и осторожно открыл створки. Затем так же осторожно, медленно повернулся на носках, затворил их снаружи и, зажмурившись, прижался к стене. Давно уж он не проделывал ничего подобного, и по правде сказать, предпочел бы воздержаться и впредь.

К своему счастью, он стоял совершенно неподвижно и крепко держался за выступ, так что не вздрогнул и не разжал пальцев, застигнутый врасплох диким воплем, донесшимся изнутри… Стирпайк почти перестал дышать, сжавшись в своем уголке. Не двигая головой, только скосив глаза, он заглянул в комнату – рискнул, потому что не мог исчезнуть, так и не узнав – кто те враги, что едва не застали его на месте преступления. Кто-то лежал на полу, лицом вниз и алая лужа растекалась кругом… Рядом стояли еще двое – юный герцог, потрясенно зажавший рот рукой, и еще доктор, заботливо обнявший юношу за плечи. Все стало ясно. Тит, Прунскволлор, а имя третьего можно узнать и завтра – он уже не навредит. Стирпайк издевательски показал язык их спинам и стал бесшумно подниматься наверх.

Похоронив мартышку под раскидистым деревом на берегу озера Горменгаст, Стирпайк вернулся в замок. Сатана подарил ему возможность без тени смущения появиться на людях с перепачканными землей руками и нездоровой синевой под глазами. Скорби он не испытывал, ничего не испытывал, кроме отстраненного недоумения. Отчего Горменгаст так рьяно сопротивлялся ему? Разве он не обхаживал его в течение многих лет, как капризную невесту, не исполнял его прихоти, не положил жизнь на то, чтобы только угодить ему? Эти булавочные уколы все равно не достигали цели. И если Горменгаст надеялся поставить его на колени, разрывая все привязанности, которые он мог питать, то к чему наносить удары в пустоту? Бессонная ночь обернулась усталостью и равнодушием ко всему, и он едва не отмахнулся от резчиков, которые толпились у ворот, чтобы он осмотрел приготовленные для празднества скульптуры, - однако вовремя вспомнил, что малейшее отклонение от привычного хода вещей навлечет на него нежелательное внимание. Резчиков было много, еще больше игрушек всех цветов и мастей, от животных и птиц до причудливых фантастических созданий, явно порожденных воспаленной фантазией. Он вяло отклонил несколько работ, сославшись на мелкие несоответствия традиционным пропорциям, просто чтобы поддержать в ремесленниках уважение к его строгости и непреклонности. Сам он едва ли рассмотрел как следует то, что ему предъявляли для одобрения. Он думал о том, кто был третий. О том, что вело врагов по его следу – случайность ли, или он столкнулся с противником, равным ему по хитрости. И о том, как обойтись с Фуксией, можно ли чем-то задобрить ее, подарками или красивыми словами. И не думал о том, какой длинной была вереница тех, для кого отказ означал даром потерянный год кропотливого и никому не нужного труда. И не думал о пустоте, поджидавшей его за порогом.

На подготовку к обряду ушло больше, чем полдня, в течение которых он не раз порывался вытолкать резчиков взашей вместе с их работами – безобразными, на его вкус, от которых рябило в глазах и преследовал въедливый запах можжевельника и свежевысохшей краски. Сдерживать нетерпение становилось все труднее, но желание показаться занятым, всецело поглощенным рутинными обязанностями одержало верх. В замке – когда он наконец смог вернуться с задворков, дальше которых резчики из простонародья пройти не могли – царило приятное оживление. Воздух настолько полнился шепотом, слившимся из голосов сотен людей, находившихся в стенах, как будто пробудились сами древние камни и заговорили, делясь друг с другом своими удивительными снами. Стирпайк с любопытством посматривал по сторонам – похоже, все складывалось как нельзя лучше: Горменгаст уже вовсю обсуждал новость, и будь к нему какие-то вопросы, их бы не преминули задать. В зале клубился благовонный дым и на возвышении стояли два катафалка, обитых красной материей и накрытых полотном, сплошь покрытым траурными символами. Рядом крутился Прунскволлор, – хотя уж ему-то нечего делать около скелетов, пилюлями делу не поможешь, - мелькнула у Стирпайка ехидная мысль, когда он приблизился к встревоженному доктору и осведомился:

- Что-нибудь произошло?

Прунксволлор одновременно побледнел, широко улыбнулся, словно собирался изложить радостные вести, пошатнулся, схватившись за катафалк, и тут же отдернул руку в смущении. И наконец – в завершение всего – стал ярко-пунцовым. Стирпайк с вежливым интересом наблюдал за переменами, дожидаясь, пока доктор решится – пугаться ему, просто беспокоиться или спокойно и четко поставить Секретаря в известность по поводу обнаружения тел считавшихся утонувшими сестер.

- Ужасные вскрылись обстоятельства, - все-таки сообщил Прунскволлор, снова заулыбавшись и широко разводя руками, словно представляя Стирпайку скелеты, а скелетам Стирпайка – прошу любить и жаловать. Стирпайк высокомерно вскинул брови, хотя зрелище было забавным, он считал своим долгом не выбиваться из роли самого строгого, преданного традициям и, следовательно, самого занудного жителя Горменгаста. Словно ему по меньшей мере девяносто, и в мозгу, кроме трухи, пыли и чернил, которыми пишутся законы, ничего не осталось.

- Надеюсь, у нас никто не умер, - вежливо заметил Стирпайк. – Хотя эти катафалки подсказывают обратное.

- Обнаружились тела леди Коры и леди Клариссы, - поведал Прунскволлор. Взгляд, которым он при этом впился в лицо своего собеседника, был красноречивее слов. Стирпайк понял, что все-таки находится под подозрением. Однако – хорошая новость – кроме подозрений врагам нечего ему предъявить. И теперь уже поздно – гусыни никому ничего не расскажут, Сатана покоится в яме, аккуратно прикрытой прошлогодней травой, а такой глупости, чтобы снова заявиться в восточное крыло и устраивать дикарский спектакль – нет, больше ничего подобного повториться не должно.

- Обнаружились? – переспросил он. – В озере?

- В том-то и дело, что не в озере. В самом Горменгасте. Теперь уже трудно предположить, отчего умерли несчастные женщины… Взгляните! - и доктор театральным жестом сдернул в сторону покрывало, приоткрыв оголенные черепа в обрамлении парадных кружевных чепцов. Возможно, это было бы впечатляющее зрелище, однако Стирпайк вдоволь насмотрелся на них утром, так что теперь ограничился тем, что вздохнул не менее театрально, чем Прунскволлор, когда пытался выбить его из равновесия.

- Какой ужас, господин Прунскволлор. Кто же их нашел? И где?

- Останки нашли мы с герцогом. В одной из комнат замка, в той части, где редко кто бывает.

Стирпайк отметил про себя, что доктор не горит желанием назвать имя их третьего спутника, но его это мало беспокоило – есть масса других способов узнать, кто это был. Не зароют же его тоже где-нибудь под забором украдкой, как собаку. А значит, тайна перестанет быть тайной, как только станет достоянием слуг. Не сам же герцог станет копать могилу. Хотя это было бы любопытное зрелище, которое бы жаль было пропустить.

- И можно узнать, - произнес он, не отказывая себе в удовольствии поглядеть, как Прунскволлор станет изворачиваться, а заодно подсобрать полезных сведений, - что вы с герцогом делали в той части замка, где никто не бывает?

Доктор занятно покраснел и чуть не сломал дужку очков, сняв их и принявшись крутить в руках.

- Это длинная история, которую сейчас некогда рассказывать, - уклончиво ответил он. – Если вкратце… в Замке находился чужой. Очень подозрительный. И… наш храбрый юный герцог хотел выследить его и узнать намерения… А я не мог позволить ему расхаживать в одиночку, когда такое вот… происходит.

- И вы нашли этого чужого? – заинтересованно спросил Стирпайк.

- Э… ну да.

- И где же он?

- Погиб. Чрезвычайно трагическим образом… - ответил доктор со вздохом.

- Каким же?

- Попал в ловушку… ему на голову упал топор. Должно быть, бедные леди потеряли разум, никто, кроме них, не мог бы так защитить дверь изнутри. Думаю, они кого-то боялись, кого-то, от кого и спрятались в дальнем крыле. А потом умерли – от голода или какой-то болезни.

Стирпайк спокойно выдержал испытующий взгляд. Пока вести были приятные. Особенно то, что преследовали, похоже, вовсе не его. Возможно, того, чьи скрипучие шаги он слышал ночью?

- Возможно, тот, чужой, и есть злодей, погубивший бедных леди? – предположил Стирпайк озабоченно. - Нужно, чтобы тело осмотрели все, кто мог встречать его в деревне или среди прислуги.

- Нет необходимости, мистер Стирпайк. Мы все хорошо его знаем. Это Флей.

Удивление даже изображать не пришлось. Старый камердинер был изгнан много лет назад, и он, Стирпайк, приложил к этому руку… не нарочно, впрочем, как он мог бы знать заранее, что слуга вздумает швыряться Гертрудиными любимыми кошками. Но как удачно это тогда вышло! Значит, изгнанник держался поблизости. И бродил по замку… Если доктор и мальчишка заметили старика и решили, что он задумал какое-то черное дело, то это было бы так хорошо, что трудно поверить. С другой стороны, Стирпайк хорошо помнил, с каким видом Тит смотрел на распростертое тело. С горечью, словно готовясь вот-вот расплакаться. Но ведь не стал бы доктор наговаривать на старика, которому, конечно, все равно теперь, но доктор-то чистюля, фанатично честный и открытый.

Его размышления прервал Прунскволлор.

- Мы решили, что завтра похороним несчастных леди по обычаям их предков. Пусть упокоятся, наконец, с миром.

- Кто – мы? – сухо спросил Стирпайк.

- Хм… мы. Герцог и я.

- Должен вас разочаровать, господин Прунскволлор, завтра церемония Раскрашенной скульптуры. Ежегодная. Отменить или перенести ее невозможно.

- Но… помилуйте, речь идет о родных тетушках герцога Гроуна. Не могут же они лежать непогребенными.

- Почему же не могут. Смею думать, они высохли достаточно, чтобы не испортится. Полежат здесь, заодно скорбящая родня получит возможность попрощаться. Здесь я решаю, господин Прунскволлор, какие церемонии будут проведены и когда. Не вы. И даже не герцог, при всем моем уважении к его светлости.

Завершив свою речь тирадой, которая могла бы выглядеть грубой, если бы законы Горменгаста не признавали его полную правоту, Стирпайк резко развернулся и вышел прочь, избавляя себя от препирательств с ошеломленным доктором. Он знал, что такое поведение посчитают вполне естественным для Хранителя ритуала, и отсутствие желания поскорее закопать кости будет говорить только в его пользу – значит, ему нечего опасаться. Опасаться, впрочем, и правда, нечего. Скелеты, они неразговорчивы…

Прокрутив несколько раз в голове разговор с Прунскволлором, Стирпайк нахмурился. Он собирался вернуться к себе в комнату, отдохнуть и обдумать планы на вечер, но еще одно дело ждало его вмешательства. Его можно было отложить, но кто вовремя предупрежден, тот вооружен, и Стирпайк направился на кладбище – день его определенно проходил под созвездием черепа и костей, начавшись в импровизированном склепе, и дальше с краткими перерывами перебираясь от одного кладбища к другому.

Он не ошибся в своих недобрых предчувствиях.

Могилу для Флея копали на погосте для доверенных слуг.